***
Мне всегда казалась странной практика написания отзывов на стихотворения. Создается впечатление, будто к изначальному и самодостаточному образу произведения крепится нечто новое, изменяющее восприятие стихотворения. Литературная критика - лишайник, нарастающий на ветвях чьего-то творчества, не говорящий ничего дополнительно о содержании изначального стиха. В природе лишайник служит индикатором чистоты воздуха. Литературная критика показывает, что чей-то лес, чье-то дерево выросло в нужном месте и в нужное время, чтобы привлечь внимание начитанной общественности.
улыбка (выражая “любимый”)
а он
(улыбка и голос)
тот же - но рядом шумят и мелькают
(каштаны и розы)
и голос любимый
лицо
теперь - лишь одно средь других:
средь деревьев как близкое дерево
(и все же
то дерево: будто само продолженье
лепета
вскриков
и глазок-уа)
От того, что я записал этот верлибр, пропустил каждую букву через себя, ситуация легче не стала. Изначальный, герменевтически замкнутый образ ускользает, словно блуждающий болотный огонек на чувашских болотах. Ложную подсказку дает нижняя приписка: 25 июня 1983, Одесса, площадь Ришелье. Кажется, самое время погрузиться в биографию Геннадия Айги, понять, что именно его связывает с этим местом. Но даже такая подрывная тактика не поможет нам в полной мере отразить внутреннее содержание этих строк. И вряд ли сам автор, располагая всем более - менее достоверным материалом собственной биографии мог бы ответить на прямолинейный вопрос “а что я этим хотел сказать”.
Иосиф Бродский сравнивал стихотворение с метафизическим снимком реальности. Нужно понимать, что снимок, продукт фотокамеры не отражает эту самую реальность, но лишь показывает мир таким, каким его видит каждое отдельное устройство. Каждый, кто работал с разнообразной фототехникой, знает: взгляд на мир “Лейки”, “Зоркого”, “Полароида” и зеркали типа “Кэнон” - это совершенно разные взоры и совершенно разные метафизики.
Я бы не хотел сводить все к банальному релятивизму и трюизмам вроде “красота в глазах смотрящего” или “каждый смотрит на искусство со своей колокольни”. Ситуация сложнее, ибо каждый поэт, скорее всего (но не точно), работает с анонимной данностью материала, наполняющего пространства его жизни, жизни другого человека, жизни деревьев, Одессы и площади Ришелье. Скорее всего, этот анонимный материал одинаков в своей невыразимости: (каштаны и розы) (глазок-уа) - все то, что оказывается в скобках, находится максимально близко около данности, над которой возвышается сущее.
Сущее в Айги поверхностно, но “поверхностность” в данном случае вовсе не отрицательное качество. Поверхность Айги - это поверхностность “голоса любимого”, длани господней, что простирается над бесчисленными мирами одесской площади, стирая границы.
“теперь - лишь одно средь других:
средь деревьев как близкое дерево”
В этот момент происходит затухание. Голос, только-только поднявшийся на поверхность над анонимной данностью, возвращается назад. Миг вспышки, схватывания полноты окружающих миров - и вновь падение в невыразимое безмолвие. Голос уже не тот, он навсегда остался в прошлом, как остались в прошлом моменты, охватывающие вечное приближение к (каштанам и розам), деревьям, что не есть одно средь других, а должно считываться, как самое (близкое дерево).